Блог

Вот слышишь голос:
иди ко мне,
и только мычишь устало –
нельзя, ведь сколько еще камней
разбросано как попало.
И будешь ползать, и собирать –
тех, кто с тобой и прочих,
и имена заносить в тетрадь,
или хотя бы прочерк.
Прут арматуры,
кусок кирпича,
битые стекла,
щебенка:
здесь будет вход,
здесь, пожалуй, очаг…
справимся потихоньку.
Небо ночное горит огнем,
а у порога крысы,
но камень
на камень
и день
за днем —
разве не в этом смысл?
Вот и последний.
Можно идти,
уши зажав руками,
чтоб не услышать, как позади
кто-то
бросает
камень.

2022

Мелкий дождик нудно льется,
За окошком свету мало,
Стало быть, опять придется
Лечь костьми под одеяло.

Не у-вэй,
А ой-вей.

Точи мечи,
Учи тай-чи.

Спор об искусстве был недолог,
Хотя художников – не счесть:
На кой мне Шишкин или Поллок,
Когда на свете Ложкин есть!

Вопрос, казалось бы, не сложен,
Но не поможет Агада:
Раба ты выдавишь, положим,
И с кем останешься тогда?

Сколько ног у осьминога?
Говорят, ужасно много.
Кто не знает, пусть пока
Поглядит на паука.

Сколько рук у паука?
Не скажу наверняка.
Знаю только, что паук
Совершенно не безрук.

Вот паук и осьминог:
Восемь рук и восемь ног.
Чьи там ноги? Чьи там руки?
Чей там нос, и чей там бок?

А задачка-то трудна.
Не решается она.
Может, лучше посчитаем
Сколько бивней у слона?

2012

Как ребенку одному
Мы с утра сказали "Му".
А ребеночку другому
Не сказали ничего мы.
И теперь у нас в дому
Тишина да Звуки Му.

Будильник сдвинув набекрень,
Вприпрыжку мчатся ночи,
Но дольше века длится день,
Особенно рабочий.

Стакан четвертый был до капли выпит,
Дрожали пальцы, вилку теребя,
И думалось: на кой нам тот Египет,
Когда всю жизнь выходишь из себя?

Путь в никуда по дороге ничьей
Сбит сапогами и пеплом посыпан.
И хоровод в десять тысяч вещей
Смутно виднеется в узкую щель
Между бессонницей и недосыпом

На выдохе – забыть. Расправить плечи,
Спиной оборотиться на восток,
И медленно идти заре навстречу,
Разменивая холод на восторг.

Чуть поброжу еще в сети,
Пока в полночный час бедовый
С настольной лампы не слетит
Ко мне щекастый Альмодовар.
Тогда схвачусь за абажур
(Как будто он за все в ответе),
И по-испански попрошу:
«Поговори со мною, Федя».
Он выпьет чай, и мне взамен
Расскажет, как он все ухлопал,
Как хороша еще Кармен,
И как достала Пенелопа.
Потом мы вспомним о былом,
И, срыва нервного на грани,
Я обзову его козлом,
И все скажу ему о маме.
И он уйдет, скрывая злость,
Оставив за большой спиною
Мою еще живую плоть
Да воспитание дурное.

Ветер бьет песком, тянет волны волоком,
Я иду пешком, догоняя облако,
Только в горле ком, словно шарик войлока.
Я хочу, чтобы он исчез —
За пятьсот земель, навсегда, хоть кличь его,
Чтобы небо синей, и земля – коричневей,
Чтобы легким тесней, а глазам привычнее,
И извилистей волнорез.

Не могу ни говорить, ни спорить,
А охота — хлебом не корми.
И в башке к тому ж бушует море
Способов улучшить этот мир.
Если только высказать удастся
То, что накопилось в голове…
Но в глазах родных – одно злорадство,
Мол, заткнись, раз доктор так велел.
И куда теперь девать умище —
Все никак ума не приложу.
Дайте, что ли, тряпочку почище,
Хоть в нее чего-нибудь скажу.

Выстраиваемся в очередь, готовые к вызову:
Говорят, каждому полагается штемпель.
А мне, что хочешь, то и подписывай —
Хочешь, увольнительную, а хочешь — дембель.

Всю жизнь твердил: не впадай, мол, в крайности,
А сам насупился и смотришь недобро.
Ну скажи, зачем такие формальности,
Разве все, что вокруг – не твой автограф?

Нечего кукситься и искать виноватых:
Ты же не знал, что уже на экзамене.
Но, честно говоря, судя по результату —
У тебя проблемы с чистописанием.

Тебя не забыть, с таким-то табелем ;
Когда-нибудь, может, вспомнишь и ты меня.
И, высунув язык, выведешь набело
Четыре буквы собственного имени.

2008

Прыгая по ступенькам и обгоняя лифт,
Сквозь коридоров сеть, через ловушки комнат,
Всех растолкав локтями, на каждого наступив —
Миг выбегает прочь, и ни о чем не помнит.

Мокро, темно и зябко.
Ходишь, как будто спишь.
Серой набухшей тряпкой
Небо свисает с крыш.
Скажешь, что все в порядке –
Будет. Noblesse oblige.

Быть на редкость инфантильным,
Жизни радоваться всласть,
Чтобы к старости бессильной
В детство впасть.

Бормотать не выключаясь,
Запинаясь и сипя,
И ходить, слегка качаясь,
Под себя.

Чтоб родные, словно челядь
Суетились. Только вот
Две проблемы: нефиг делать
И цейтнот.

Так и живем, суматошно и споро,
Был и ушел, ничего не осталось.
20% — бесплодные споры,
30% — простая усталость,
40% — ненужные встречи,
Сон, телевизор и служба отчизне.
Что остается? Лишь миг быстротечный,
Именно он называется жизнью.

Под гомон земли и небес, как под грохот оваций,
Ловить мимолетную радость слепой толкотни,
И множиться в сотнях зеркал, и шутя разбиваться,
И капли шальные закладывать за воротник.

Летел по воздуху Пегас,
Нетощей Музою влекомый,
И врезал мне копытом в глаз,
Хотя мы с ним едва знакомы.
В моем глазу – немой укор,
В моей душе кипит обида.
И вот, клепаю с этих пор
Свои стихи, простые с виду.
В них мой широкий кругозор,
И степь, и русская природа,
И тяжких дум нестройный хор,
И скорбь еврейского народа.
Вот что дает (и это факт,
Способный поразить любого)
Один-единственный контакт
Физиономии с подковой.

Горстью сдуваемой пыльцы
В сонном безвременьи растворяюсь.
Что напридумывал, Чжуан-цзы,
И для чего достаешь часы
Кротко и солнечно улыбаясь?
Рябь под ногами, а сверху гладь,
Обе раскроены по лекалу.
Кто-то цветок положил в тетрадь;
Пчелы хотели пыльцу собрать,
Ветер подул, и меня не стало.

Среди ненужного и лишнего,
Впотьмах нащупываю путь:
Такая жизнь скоропостижная,
Что хрен постигнешь что-нибудь.

* * *

Твой взгляд — угрюмый и упрямый,
Сквозь твой гранит мерцает слово,
Твой силуэт — кардиограмма
Неизлечимого больного.
Колдуньи, лешие, весталки
В твоих шныряют водостоках.
А ты — распластанный и жалкий,
И умираешь прежде срока.
Спиной к тебе уже едва ли
Я обернусь. А вдруг ударишь?
Ты побывал; тебя изгнали;
Апостол Петр тебе товарищ.

* * *
Темно, как в пузе китайца.
Будет гроза.
Луна указательным пальцем
Тычет в глаза.
Мудрый сказал:
«Благостна участь скитальца»

Мы играем в жмурки и на гитаре,
Есть бутылка воды, есть еще фонарик,
Мы считаем, что нам слишком много дали.
В наших песнях не слышно тоски и фальши,
Мы хотим идти, и как можно дальше,
Мы идем по следу, нам так сказали.
Неизвестно, дорога ли, путь, этап ли,
Мы опять наступаем, и вновь на грабли,
И смеемся , но смех слишком быстро тает.
В круге света мелькают частички пыли;
Те, кто нас послали, о нас забыли,
Впереди нас не ждут, там своих хватает.
Мы шагаем с трудом и волочим знамя,
Мы похожи на тех, кто уже не с нами.
Нам осталась ухмылка, одна на брата.
Склон горы все круче, вершина – выше,
Мы хотим обратно, но в спину дышат,
И идут по следу, как мы когда-то.

Угрожают без слов
Люди в форме без знаков отличий…
Режиссер моих снов,
Ты опять, я гляжу, нахимичил.
Устремив в потолок
Мутный взгляд, рассуждаю устало:
Ты, должно быть, Хичкок,
Только этого мне не хватало.
Что ни ночь, то беда,
Дальше лес и жирней партизаны…
Пусть уж лучше Гайдай,
Или, даже не знаю, Рязанов.
Чтоб периной кровать,
Чтобы солнце, и даль голубая…
А нервишки трепать
Без тебя добровольцев хватает.

Родиться в небольшом поместье
На юге Англии, и жить
Всю жизнь в одном и том же месте,
В очаровательной глуши.
Сидеть подолгу у камина,
Ложиться засветло в кровать,
Вращаться в обществе кузины,
И вышивать. И вышивать!
Страшиться скорости, колдобин,
Жары, мороза и мышей.
Иметь таких друзей , как Доббин,
Иметь таких сестер, как Джейн.
Бежать опасных разговоров,
Стараться старшим угодить…
Не ведать, кто такой Киркоров,
И на работу не ходить.

Разоблачиться до кальсон,
Перевязать живот канатом,
И с изменившимся лицом
Лететь стремительным домкратом.
Чтоб в дивном воздухе морском
Глазами, круглыми как блюдца,
Увидеть девушку с веслом
И с ней навеки разминуться.

А ты опять сегодня не пришла… (популярная песня, исполняется гнусаво-сентиментально)

***

А мы опять с тобой наедине.
Разлука пролетела слишком быстро.
Был на тебе всегда как на войне,
И потому зовусь я пацифистом.

Был на тебе всегда как на войне, oh ye,
И потому зовусь я пацифистом.

Достала ты депрессией своей,
И даже без депрессии — достала.
Тебя я не люблю, ну хоть убей,
Верни мне половину одеяла.

Тебя я не люблю, ну хоть убей, ей-ей.
Верни мне половину одеяла.

Нет между нами страсти никакой,
И в прошлом все прекрасные моменты.
Я с радостью уехал бы к другой,
Но вот откуда взять на алименты.

Я жил, не ведая печали,
Не зная бед,
Как вдруг рога мне обломали
Во цвете лет.

И ладно б если неформалы,
Тупые сплошь,
Так нет же, интеллектуалы,
Ядрена вошь.

И что, скажите ради бога,
Осталось мне?
Плестись неверною дорогой
По их вине.

Припасть к столешнице виском,
И — в поролоновую бездну.
Терять сознание легко,
И даже, может быть, полезно.

Мы столько лет уже вдвоем
Гоняем волны по эфиру,
Так хоть немного отдохнем,
Мир – от меня, а я – от мира.

Наконец-то стало тепло, наконец-то можно дышать,
Наконец-то включили свет, зачем на нем экономить,
И можно идти по улице, просто так, не спеша,
Просто идти и дышать, и ни о чем не помнить.
Перебирать фасады, по двадцать шагов на каждый,
На каждом косая тень, мы и вправду — страна контрастов,
Столько света, а улицы узкие, а впрочем, не важно,
Главное — смотреть, как все уродливо и прекрасно.
Я люблю , когда крыши плоские, плоские как шутка,
Про которую никто не скажет, откуда такая берется,
Фасады ослеплены, темно только в промежутках,
Шестиметровых вширь, а в высоту – как придется.
Каждый фасад – шесть, а то и восемь квартир,
Так и у нас, кстати, купить бы хлеба.
Я закрываю глаза и вижу пунктир –
Линию, которой улица встречает небо.
С таким хорошо встречаться в самом начале весны,
Холодности нет, все просто и ненатужно,
Правда, тут неувязочка по поводу голубизны,
А впрочем, если встречаются, значит это кому-то нужно.
Время расплавлено, как часы на картине Дали,
Сгустки желтого с синим – ярче, чем у Ван Гога,
Тротуар и ботинки одинаково вымазаны в пыли,
Привыкли друг к другу, не хотят расставаться надолго.
Надо это впечатать в мозг , так, чтоб уже не стереть,
Позабыть, как выглядит счастье – дурная примета…

На солнечную сторону улицы нужно просто смотреть,
Жмурясь от удовольствия и немного от света.

Духовной жаждою томимый,
В мирской погрязши суете,
Перехожу неумолимо
Из бытия в небытие.

Угоден богу и природе
Не мною выбранный маршрут.
А если силы на исходе —
Меня, я знаю, подтолкнут.

Просыпаюсь больной и голодный,
Размыкаются веки едва,
На стене — календарь прошлогодний,
На часах — без двенадцати два,

На полу натюрморт из ризотто
И одно отварное яйцо.
Рядом спит неопознанный кто-то,
В занавеску уткнувши лицо.

Убираю с одежды окурки,
И горошек, прилипший к щеке.
Каждый шаг мой, тяжелый и гулкий,
Отзывается болью в виске.

За окном — безысходная сырость,
И артритные пальцы ветвей.
Что же это со мной приключилось?
Что с душой приключилось моей?

Свадьба? День Черноморского Флота?
Годовщина поездки в Китай?
Встреча нового Нового Года?
Хэллоин? Йом-Кипур? Первомай?

В барабанных моих перепонках
Тихо так, словно умер уже.
Только кошки мяукают тонко,
И скребут у меня на душе.

Довольно часто так бывает,
И приключается порой,
Что с автором не совпадает
Его лирический герой.

Один из них богам угоден,
Другой — на гоблина похож…
Вот так вдвоем они и ходят,
А где там кто — не разберешь.

Народ вокруг — все злей и злей,
Лишь я их всех терплю,
В своем единственном числе,
Стремящемся к нулю.

Что нам мудрости божьей объем,
И его бесконечная власть?
Мы по линии жизни бредем,
Лишь затем, чтобы в точку попасть.

Голодный, злой и непрощенный,
В пальто, разодранном давно,
Я брел по улице мощеной
Из кофишопа в казино.

В храм заглянул — замерзли руки — ,
А там, гремя на весь собор,
Парят торжественные звуки
Токкаты фуги в ре-минор.

И свет, прозрачный и лучистый,
Течет в узорное окно…
В окне — свинья. Какое свинство!
Пойду-ка лучше в казино.

Осталось с тоски только выть ему,
Вокруг — мельтешащая муть…
И хочется ноги вытянуть,
А может, и протянуть.

Мигрень, тоска и нету сил,
Бурчит живот, болит нога.
А за окном опять хамсин,
А в голове опять пурга.

А где-то там метет метель,
Блестит асфальт, как серый шелк,
И дольше века длится день…
Короче, dixi , я пошел.

Зябкий призрачный свет. Неулыбчивый климат.
Удивленно изогнуты брови — мосты.
Господа, проходите, сегодня вас примут
В главной зале средь сумеречной пустоты.

Здесь вам чай подадут бессловесные тени.
Говорят, их хозяин жесток и раним.
Ты, прохожий, не жди от него утешенья —
Он живет умираньем, и только своим.

Обречен угасать от чахотки и сплина,
Чугуном и гранитом прикован к воде,
Он глядится в нее и надменно, и чинно,
Убедиться, что краше не сыщешь нигде.

А когда замерцают холодные звезды
Там, где бледный закат догоняет восход,
Устремляется ввысь, понимая, что поздно,
И все глубже уходит в трясину болот.

Мой боже, трижды неделимый,
Тогда лишь только ощутим мы
Весь положения томизм,
Когда откажет организм.

Так не суди нас слишком строго,
Мы верим истово, ей-богу.
Но нам томиться не с руки
Всю жизнь до гробовой доски.

Хочу спросить не для потехи,
Каков томизм библиотеки.
(Мол, сколько в ней лежит томов
Для знаний алчущих умов.)

Покуда тверд гранит науки,
Вся наша жизнь — сплошные муки.
Но делать нечего : грызем
Очередной научный том.

Готов за истину сгореть я,
Но как узнать, спустя столетья,
Не от избытка ли ума
Погиб безвременно Фома?

Придется мне принять на веру,
Что разум есть помощник веры.
Но, видно, тесно им вдвоем
В некрепком черепе моем.

Выхожу на дорогу ногами,
Хорошо, что пока не вперед.
Ночь светла. Город внемлет рекламе,
И в терновнике кто-то поет.

Он поет о судьбе и о роке:
Рок тяжел, и судьба тяжела.
Я бреду по неверной дороге,
До крови закусив удила.

Глубоким сном забылась Византия.
Здесь купола и лесенки витые,
И женский взгляд бездумный из окна.
Морская гладь изрезана мостами.
Фасады разноцветными мазками
Ведут тебя по клеткам полотна.

Здесь каждый Сулейман — великолепен,
И в лавках — не торговля, а молебен,
И бесконечна узких улиц сеть.
По ней в часы культурного досуга
Спешат мужчины, приобняв друг друга,
Но Голубая — лишь одна мечеть.

Средь синевы взлетают минареты,
И чайки между ними, как кометы,
И муэдзина благозвучен вопль.
Официант играет на кануне,
И кажется, как будто накануне,
Еще вчера — здесь был Константинополь.

-февраль 2001-

Жить стало трудно, право слово:
Сегодня с самого утра
В моем бюджете бестолковом
Зияет черная дыра.

Хоть вычитаю я хреново,
Но умудрилась все ж постичь:
Дыра возникла из сверхновой
Неброской юбки в стиле китч.

В ней впору съездить в Монте-Карло,
И украшать собою бал,
Чтоб мне у входа белый карлик
Чужую шубу подавал,

И чтоб вокруг меня брюнеты
Толпились в очереди в рост,
И чтоб соседняя комета
Брезгливо поджимала хвост,

Чтоб Вася, или, скажем, Витя,
Меня провел бы прямо в рай,
И горизонт моих событий
Переливался через край…

Но вероятнее, не скрою,
Что из-за юбки и сапог
Мой астероид – истероид
Устроит мне Большой Хлопок.